Публикации

«Нас долго еще звали китайцами...»

Как бывшие харбинцы возвращались в Союз

Полвека назад, в 1960 году, в основном завершилось недолгое, но такое яркое существование «русского Харбина». Через приграничную станцию Отпор вглубь СССР уходили последние эшелоны с возвращавшимися на Родину тысячами русских людей, нашедших после революции и Гражданской войны убежище в северном Китае. С репатриацией самой массовой зарубежной диаспоры страна подводила черту под эпохой усобицы и братоубийства, отказывалась от идеологии классовой ненависти и революционного террора, расколовшей страну на «красных» и «белых». Разделенный народ воссоединялся. Одновременно заканчивалась история анклава, на протяжении полувека хранившего в изгнании традиции и культуру дооктябрьской России.

Предчувствие СССР

— Смотри, Михаил, ведь там, кажись, вороны летят! Живность! Так что не пропадем, в случае чего охотиться будем!

Сосед наш Иван Кузнецов, дядька богатырского роста и невероятной силы, перебежал на станции из своего вагона в наш, и вот они с отцом, сидя у окна друг против друга, невесело шутят. Пятый или шестой день идет, как мы пересекли границу и едем по Советскому Союзу. Смотреть не наскучит — все новое, невиданное. Позади остался Байкал. На больших станциях нас снабжают кипятком и солдатским супом. Длится и никак не кончается Сибирь. А мы и не знаем, куда нас везут, где та остановка, на которой предстоит сойти и начинать жить заново.

Собрались в Союз, а что там, как там, — и сами взрослые, как мы, дети, догадываемся, знают не намного больше нашего.

— Теперь, Иван, мясо видеть будешь только по советским большим праздникам, — говорит отец. — Магазинов-то, наверное, у них вовсе нет.

— Деньги тогда для чего же? Нет, раз деньги печатают, то и торговля какая-то должна быть.

— А, помнишь, говорили, что коммунисты без денег живут. Теперь вижу, что врали.

Иван достает из кармана новенькие бумажки, разглядывает: «Смотри-ка, с Лениным!» — «Привыкай!»

На приграничной станции с суровым названием Отпор (позднее ее переименовали в Дружбу) нам дали подъемные — по три тысячи на семью. Зато отняли все «неположенное» — иконы, книги, граммофонные пластинки. Мне до слез жалко старой Библии с благословением батюшки Алексея. Тогда же пропал и царский подарок нашему прадеду. Михаил Васильевич служил смотрителем на Нерчинских рудниках, в этом качестве был представлен проезжавшему по Сибири в начале 90-х цесаревичу, будущему Николаю Второму. Прадед преподнес ему коллекцию местных камней, за что впоследствии получил из столицы медаль, кафтан золотого шитья и книгу инженера М. Герасимова «Очерк Нерчинского горного округа». В этом кафтане его и похоронили в 1923 году в городе Манчжурия, уже за пределами России. Книгу с царской подписью отец взять побоялся и сам сжег ее еще дома, как и многое другое — фотографии, книги, вещи, которые могли показаться подозрительными и доставить неприятности.

На границе эшелоны встречали «покупатели» живой силы из целинных хозяйств Сибири и Казахстана. Они ходили вдоль эшелона, заглядывали в вагоны, заговаривали — выбирали семьи с работниками покрепче и помоложе. Так наш вагон в числе десяти прочих достался Глубокинскому совхозу Курганской области. Нас высадили на станции Шумиха и на разбитых грузовичках повезли в глухомань, куда и сейчас, спустя полвека, нелегко добраться из-за бездорожья.

Унесенные бурей

Они верили, что эмиграция - ненадолго

Вихрь Гражданской войны, Великий русский исход в детстве представлялись мне сказкой, страшноватой, но и увлекательной, манящей, как и все рассказы бабушки Анастасии Мироновны. Вот по поселку Борзя пылит отряд Унгерна — дикие, заросшие, страшные всадники. Сам барон в черной бурке и белой папахе на вороном коне грозит кому-то ташуром, монгольской толстой плеткой. Бесконечные обозы с беженцами, в спину которым гремит артиллерия наступавших «товарищей». Тогда и дед мой Кирик Михайлович переправился с семейством «за речку», за Аргунь, чтобы перезимовать там на китайской стороне, переждать схватку. Суждено же было самому остаться в чужой земле навеки, а отцу моему «зимовать» в эмиграции почти сорок лет...

Города и станции на китайской территории, начиная с приграничной Манчжурии, переполнились народом. Селились в наспех вырытых землянках. Невозможно было найти заработок. И все же, несмотря на великий масштаб бедствия, беженцы смогли обустроиться, наладить сносную жизнь на чужбине быстрее, чем «красные» у себя дома. Церковь в Манчжурии стала и благотворительной школой. Организовал ее, как и многое другое, епископ Иона, которого отец молитвенно поминал до самой своей смерти. Детей там не только бесплатно учили, но и кормили, а совсем бедным давали одежду. В первый же год владыка учредил для беженцев бесплатную больницу, богадельню, детский приют. В этом он опирался на солидарную помощь соотечественников, освоившихся в Китае еще задолго до революции.

Эмиграция на китайской земле не развеялась, как в других странах, а расселилась самоуправляемыми анклавами, воспроизведя в своей среде многое из порядков старой России, в том числе денежную систему, названия воинских и административных должностей. Точно так же осталось деление на имущих и неимущих. Первые завели для своих детей колледжи и гимназии. Но общая беда людей, лишившихся Родины и корней, не могла не истончать сословные перегородки. Отец рассказывал, как во втором классе ему наскучило ходить в церковно- приходскую школу, организованную для бедных, и он самовольно, не сказав родителям, заявился на урок в гимназию. Прервавшись, учительница опросила его, кто таков, похвалила за желание учиться, пошла и тут же выхлопотала для него место в классе. Думается, нынче у нас такого «Филиппка» из платной гимназии вытолкали бы без всяких разговоров.

По двум календарям

Когда Манчжурию перетряхнуло войной, стало ясно, что прежней жизни уже не будет. В самобытный остров дореволюционной русской цивилизации, на четверть века задержавшийся в «старом мире», били волны незнаемой грозной силы, хоть и изъяснявшейся на родном языке. Уклад, прежде казавшийся надежным и устоявшимся, вмиг покачнулся и пошел трещинами. Жили там десятилетиями, обустраивались и обихаживали землю, заводили заводы, растили и учили детей, хоронили стариков, строили храмы, дороги... И все равно земля оказалась чужой — настало время ее покидать или брать китайское гражданство. Красный Китай не хотел больше терпеть державшееся особняком русское население. Со смертью Сталина и в Советском Союзе отношение к эмигрантам стало меняться, былая вражда и непримиримость потеряли остроту, зарастали быльем. В 1954 году из Москвы раздался официальный призыв к «харбинцам» вернуться на Родину. Впрочем, активных противников большевизма, бойцов Белой армии, отступивших после поражения в Гражданской войне «за реку», победители сумели выловить частью еще в 1929-м году, во время военного рейда по Манчжурии. А заняв Северный Китай в 1945-м, прошлись особенно частым бреднем, увезли в теплушках десятки тысяч «бывших», прибавив к ним за компанию беглых советских, схоронившихся за Амуром и Шилкой от раскулачивания и репрессий. По некоторым данным, под расстрелы и в лагеря попали тогда около 60 тысяч русских жителей Манчжурии (из них 25 тысяч – харбинцев).

Карантинное житье

После нескольких часов тряского пути машина развернулась у плоских длинных бараков, похожих на китайские фанзы. Нас плотно обступили женщины и дети. Они смотрели во все глаза и угрюмо молчали. Вот тогда, помню, мне, восьмилетнему, стало вдруг страшно, и сердцем я ощутил, как далеко мы заехали от родных мест, от привычной жизни, и что не вернешься теперь туда, и жить придется среди этих непонятно каких людей. Взяв поданную из кузова табуретку, я понес ее к дверям, толпа передо мной испуганно расступилась. Позже «местные» простодушно признавались, что ждали в свою деревню настоящих китайцев, вероятно, в шелковых халатах, с косичками, с веерами и зонтиками в руках. Наш простецкий вид их удивил и разочаровал. И все же нас долго еще звали китайцами – до тех пор, пока не разъехались и не смешались с остальным населением.

В темной сырой конуре с просвечивавшимися от худобы стенами (к зиме их потом сами залепили потолще глиной) предстояло прожить два года в режиме карантина: к советским порядкам надо было привыкать постепенно. В соседних бараках ютились сосланные в Сибирь после войны молдаване. И несколько цыганских семей, попавших под объявленную тогда Хрущевым кампанию приручения к оседлой жизни. Их неунывающий нрав, пенье и пляски под гитару, драки и ругань ребятишек придавали барачному житью-бытью живописный колорит табора.

Понемногу у наших костров стали появляться и местные. Поначалу они не решались близко сходиться с нами — все же люди из-за границы, под присмотром. Первыми, как всегда и бывает, осмелели и перезнакомились дети, за ними их матери. На первых порах женщины молча смотрели со стороны, отказываясь переступать порог или садиться за стол. Мужики сходились быстрее. Но мужчин в селе было мало, особенно здоровых, не увечных. Из разговоров понемногу и узнавалось, что и как происходило здесь до нас, какую великую войну перемогла страна всего лишь несколько лет назад, сколько горя пришло с нею почти в каждый деревенский дом. Перед испытаниями и утратами этих людей наши собственные лишенья казались мелкими, не обидными. Да сколько же всего предстояло нам узнать и понять, принять в сердце, чтобы по-настоящему, кровно соединить себя с ними, с незнакомой пока еще, хоть и русской, землей, свою долю с общей судьбой, чтобы не остаться навсегда чужими. Ведь только тогда могло состояться настоящее возвращение и обретение России, не той, песенной, былинной, эмигрантской, а нынешней, здешней, советской. А давалось это не просто...

Каждое утро часу в шестом в окна барака барабанила совхозная «техничка» и выкликала жильцов, оповещая, кому на какую работу идти. Всякий день приходилось на разную. Этот стук в стекло и противный крик, вспугивающий детский сон, слышен мне до сих пор.
Отец мой умел делать, кажется, любую работу. Если взяться считать, он владел десятком-другим наиполезнейших профессий: способен был поставить дом — хоть деревянный, хоть каменный; выложить печь; завести пашню или расплодить без числа коров и овец; своими руками выделать кожи и нашить шапок, сапог, полушубков; знал повадки диких зверей и умел лечить домашних; находить в степях и в лесу дорогу без карт и без компаса; владел на бытовом уровне китайским и монгольским; играл на гармони, а в молодости и в любительском театре; несколько лет атаманствовал, т.е. занимался земской работой. Но все это, наработанное и скопленное в той жизни, враз оказалось ненужным и бесполезным в этой, где на работу «гоняли» (так и говорилось: «Тебя куда завтра погонят? А меня вчера загнали на посевную»). Здесь невозможно было никаким уменьем, старанием, упорством что-либо исправить, сделать по-своему, облегчить жизнь своей семье. Переселенцы как бы остались без рук, которыми еще вчера умели столь многое. Было от чего пасть духом и занемочь. Кладбище в соседней рощице за два года сильно подросло могилами «китайцев». Когда же срок карантина подошел к концу, выжившие стали разбегаться. Первыми на разведку кинулась молодежь. Совхозное начальство тянуло с документами, не давало отпусков, запугивало — но люди разлетались, как воробьи. Еще раньше нашего за лучшей долей куда-то откочевали цыгане.

Время сравняло

В прошлом году вновь я посетил печальное селенье – воскресить память детских лет, навестить брошенные могилы. На месте бараков увидел только длинный ряд бугорков и ямок, поросших бурьяном. Да и все остальное, жилое, как-то еще больше обветшало и покосилось. Кажется, ни одного нового строения не появилось здесь за пятьдесят лет.

Первые годы репатрианты еще держались друг за друга, соблюдали обычаи, жениться предпочитали на своих, знались, наезжали в гости. Знаю, что в некоторых городах Сибири и Казахстана и сегодня еще существуют землячества бывших харбинцев, а в Екатеринбурге, хоть и нерегулярно, выходит даже любительская газета «Русские в Китае». Но уже их дети стали забывать прежнее землячество и родство, пообтерлись и стали вполне советскими. По отцу могу судить, как менялись со временем взгляды и настроения бывших эмигрантов. «Там жить было свободней и интереснее, а здесь легче, спокойней», — говорил он под старость. В семидесятые годы его как-то разыскал и навестил двоюродный брат из Австралии, тоже бывший харбинец. «Хвалился, как они там богато живут, — рассказывал отец мне потом с неудовольствием. — А я его спрашиваю: кем же твои парни работают? Грузовики водят? Ну вот, а мои все трое институты закончили. Да и говорим здесь, слава богу, на своем языке». Спустя двадцать лет им уже трудно было понять друг друга. Их сняли со льдины, называвшейся Русской Манчжурией, и развезли на разные континенты. А сама льдина растаяла...

Геннадий Литвинцев

Об авторе: Геннадий Михайлович Литвинцев родился в 1946 году в Китае в семье русских эмигрантов. В 1954 году родители выбрали для жительства Советский Союз. Окончил исторический факультет Уральского госуниверситета (г. Екатеринбург), но всю жизнь работал журналистом: представлял в Вильнюсе газеты «Советская культура» и «Известия». Пятнадцать лет работал собственным корреспондентом «Российской газеты». В настоящее время живёт в Воронеже, занимается публицистикой. Публиковался в различных журналах и коллективных сборниках. Выпустил книгу стихов.



Историческая справка:

Первая массовая репатриация в Советскую Россию была связана с возвращением 3,4 млн. военнопленных Первой мировой войны, а также 200 тыс. бывших военнослужащих, беженцев и гражданских лиц, оказавшихся за границей после гражданской войны и амнистированных советским правительством.

Вторая волна массовой репатриации пришлась на период после Второй мировой войны, и тогда репатриации подлежали перемещенные граждане СССР: военнопленные, интернированные и жители приграничных территорий. За первые послевоенные годы в СССР было репатриировано из-за границы 4,3 млн. чел. Более 100 тыс. репатриантов, прибывших из Восточной Европы и Китая, были потомками трудовых мигрантов начала века и бывшими российскими эмигрантами. Последняя массовая репатриация из Китая и Восточной Европы в СССР пришлась на 1954—1961 гг., когда было возвращено более 240 тыс. чел. – русских, украинцев, казахов, киргизов, уйгур, узбеков, татар.

Масштабы репатриационных потоков диктовались в значительной мере экономическими соображениями, поскольку Советское государство нуждалась в привлечении дополнительной рабочей силы для индустриального освоения окраин.

Репатрианты 1950-х гг. также направлялись в Сибирь, Казахстан и Среднюю Азию, на этот раз для освоения целинных и залежных земель.В связи с ужесточением миграционной политики в СССР в конце 1920-х – начале 1930-х гг. репатриация стала носить преимущественно принудительный характер, т.к. все советские граждане подлежали возвращению на родину. В 1935—1937 гг. из Северо-Восточного Китая. Только за 1935 г., по данным Наркомата иностранных дел СССР, из Китая выехало 21343 чел. Выезжавшие из Китая имели статус эвакуируемых и все расходы, связанные с их транспортировкой и размещением, производились за счет государства, им также предоставлялись значительные таможенные льготы.

В 1937—1938 гг. почти все, кто прибыл из Маньчжурии в СССР в период с 1929 по 1936 г., подверглись репрессиям. Согласно данным комиссии ЦК КПСС о расследовании причин массовых репрессий, работавшей накануне ХХ съезда КПСС, на сентябрь 1938 г. было рассмотрено 30938 дел харбинцев, по которым 19312 чел. осуждены к расстрелу, еще 10669 чел. — к другим мерам наказания. Даже с учетом экономической целесообразности подневольного труда для мобилизационной экономики, массовые репрессии (две трети были расстреляны) свели на нет все предшествующие усилия и затраты государства по ввозу из-за границы данной категории репатриантов и их эффективную адаптацию.

Послевоенная репатриация.С марта по ноябрь 1946 г. из Шанхая в СССР репатриировали 235 детей, преимущественно подростков, которые были переданы в систему трудовых резервов Урала, Сибири и Дальнего Востока, а позднее трудоустроены преимущественно на предприятиях Свердловска, Читы и Иркутска. К 1 декабря 1947 г. из Шанхая и Тяньцзина в СССР было репатриировано в общей сложности 5572 чел. Согласно данным МВД СССР, на начало июня 1948 г. из Китая при-было 6027 человек . Прибывших в 1947 г. репатриантов из Китая разместили преимущественно на Урале.

Государство гарантировало репатриантам бесплатный въезд в СССР, беспошлинный ввоз багажа и предоставление некоторых социальных льгот. Репатриантам было объявлено, что на них распространяются все права граждан СССР, включая избирательное. Вместе с тем им запрещалось покидать установленное государством место работы.

В середине 1950-х гг. СССР сделал ставку на либерализацию своей миграционной политики и привлечение дополнительной рабочей силы из-за границы... В 1954 г. разрешался въезд из КНР на территорию СССР советским гражданам и членам их семей, изъявившим желание работать на целине. В 1954 г. из КНР в СССР выехало 6005 семей (27216 чел.) За первую половину 1955 г. в СССР прибыло 9509 семей (49179 чел.)

По данным советского посольства, только за первые два года массовой репатриации из Китая выехало более 114 тыс. человек. Отсутствие полных данных о масштабах репатриации 1956 г. не позволяет в полной мере оценить миграционную динамику. Согласно разнарядке на 1956 г., только совхозам Казахской ССР требовалось около 10 тыс. семей. На 1956—1957 гг. по запросу министерства совхозов была сформирована партия из 10 тыс. семей переселенцев для работы в сфере животноводства. По консульской разнарядке к плану на 1958 г. количество переселенцев из КНР должно было составить 46150 человек. Плановые показатели 1959 г. были еще выше — 10 тыс. семей или 60-65 тыс. человек. Всего за 1958—1959 гг. КНР покинули 11705 семей, или более 75 тыс. человек. Из КНР в СССР в 1950-е гг. выехало более 230 тыс. чел. Даже учитывая эти приблизительные данные, можно утверждать, что суммарная реэмиграция этого периода, направленная в СССР, превзошла все предшествующие репатриационные волны.

( По статье Аблажей Н. Н.)


Журнал «Берега дружбы»,

№№3 и 4, 2010 г.